Фонд «Общественное мнение» (ФОМ) в конце января представил результаты опроса, посвященного тревогам и опасениям россиян. Исследование проводится регулярно, и можно отследить некоторые тенденции. Например, социологи ФОМ фиксируют рост страха перед безденежьем. Сейчас об этом сказали 25% опрошенных, год назад – 22%. То же самое касается и общей безысходности, неопределенности будущего – 16% в сравнении с 14% год назад.
Стабильно самую сильную тревогу у респондентов вызывают здоровье близких (43%) и собственное здоровье (32%). Они также переживают за детей и внуков (33%). Это высокие показатели. При этом важно отметить, что о страхе за здоровье близких и судьбу потомков сейчас, судя по данным опроса, переживают не так сильно, как в период с 2019 по 2023 год. Чтобы объяснить это, разумеется, нужно отдельное исследование. Но сложно не помещать эти данные в совершенно конкретный социальный, политический, экономический, даже глобальный контекст. Период самой сильной тревоги включил в себя и пандемию коронавируса, и начало спецоперации, и частичную мобилизацию.
В январе 2022 года о страхе перед терактами говорили 8% респондентов. Спустя год – уже 17%. В январе 2024 года этот показатель тревожности слегка снизился – до 14%, но уже в следующем исследовании вернулся к отметке 17%. Сейчас цифры такие же. Это невозможно не увязать и с терактом в «Крокусе», и с общим контекстом.
Снижение уровня тревожности в сравнении со временем пандемии и началом спецоперации примечательно. Оно дает повод говорить о реакции людей на собственные страхи в разных типах общества и политических системах. В странах, где власть меняется часто или хотя бы с некоторой степенью регулярности, где есть реальная политическая (партийная) конкуренция, высок и уровень политической конвертации человеческих тревог, особенно если речь идет о благосостоянии, здоровье, безопасности. Проще говоря, граждане видят причину своих тревог в том, что люди у власти не справляются со своей работой, и нередко хотят их заменить. При этом они могут допустить ошибку, выбрать популиста, который наберет быстрые очки, но не улучшит ситуацию. Так или иначе, внутренняя тревога порождает политическую реакцию.
В системах, где власть почти или совсем не меняется (при формальном наличии демократических институтов), правящая элита все равно опасается, что встревоженные граждане поведут себя так же, как люди в первом типе общества. Из-за этого могут закручиваться гайки. Может включаться популизм или механизмы «социального государства». Нередко все это происходит единовременно. Власти как будто не доверяют стабильно работающему психосоциальному механизму, который сами же год за годом берегут, поддерживают.
Логика работы этого механизма в том, что страх заставляет не сомневаться в компетентности власти (разве что на каком-то очень низком уровне), а, напротив, сплачиваться вокруг нее. Эффективными становятся хорошо известные формулы – например, «сейчас нужна сильная рука», «не время раскачивать лодку», «вы хотите больших потрясений, а мы – сильной страны», «наигрались в демократию», «сейчас мы не можем позволить себе политическую нестабильность». Результат может показаться парадоксальным, но рейтинги власти в периоды тревоги в таких системах не снижаются, а часто даже растут.
Еще один значимый эффект – общества «сплочения» довольно быстро удается успокоить, даже если контекст, повышающий тревогу, не меняется. Люди легко находят знаки, подтверждающие, что их базовое доверие оправдано, а поведение верно. Исследование ФОМ среди прочего демонстрирует именно это. Растущий страх перед безденежьем едва ли выявит другую логику.
